… звенящая тишина душной сумеречной комнаты. Выцветшие ржавые обои, растрескавшиеся желтые фотографии давно умерших людей. Пыльно-серая мебель, смердящая нафталином давно забытых торжеств. Тяжелое мутное зеркало, изрезанное бездорожьем морщин, - погребальная маска ушедшего мира.
Надо что-то делать. Разорвать привычное оцепенение. Липкое безразличие вонючими лохмотьями швырнуть в угол, туда, где догорают, чадя, обрывки писем и дневников.
Она резко встала и почти бегом, не оглядываясь, вырвалась из комнаты. В прихожей невыделанной шкуркой усталого животного осталось висеть одинокое пальто, верный спутник слякотной осени. Походя ухмыльнулась – ни к чему…
За спиной резко и неодобрительно щелкнул замок, удивленный ключу, забытому с той стороны. Так надо.
Мутное пятно площадки перед лифтом. Стариковское кряхтение механизмов, обреченных до скончания времен тащиться постылым маршрутом. Вверх и вниз. Вниз и вверх.
Нужный этаж. Грязные избитые двери. Зловонное унылое нутро. Непристойные надписи. Омерзительные картинки. Ряд оплавленных, изрисованных кнопок.
Сегодня она сделает то, что не делала никогда прежде. Сегодня тот самый единственный день тысячелетия, когда даже планеты сходят со своих проторенных орбит, а звезды замирают, словно задумавшись, в своем извечном беге друг от друга. Она едет не вниз. Она движется вверх.
Натужные скрип, дребезжание, гудение последним дыханием отходящего чахоточного. Непривычно долго, растворяя ощущение времени и пространства. Наконец, лифт, вздрогнув, как от внезапной боли, останавливается. Последний этаж. Еще пролет пешком, вверх, до чердачного люка. Вверх.
Вот оно. Пункт назначения – крыша. Непривычно чистый и сладкий, будто пахнущий морским йодом, ветер ударяет в лицо. Глаза, привыкшие к полумраку, слепнут, ошарашенные роскошью прозрачного сентябрьского неба. Несколько десятков шагов вперед. К краю. Небольшое усилие ослабших от безделья пальцев, рывок. На миг потеряла равновесие, уронив сердце куда-то в желудок. Набатом ударила кровь в висках. Накатил нежданный тошнотворный ужас.
Вскинулась глазами, пытаясь нащупать, ухватиться за спасительную линию горизонта как за страховочный стальной трос. Но тот безнадежно разорван иглами труб, корявыми пальцами веток и уродливыми коробками зданий. Только один горизонт видим ей – безжалостная геометрия конца. Конца дома. Конца крыши. Конца давным-давно умершего, но до сих пор не похороненного мира. Невесомая линия, разделяющая время на "до" и "после", всего в шажочке от ее ног. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Ну почему же это оказалось так тяжело? Сомнение? Нет, всё решено. Страх? Может быть. Надо шагнуть. Надо.
Глазами вниз, в нереально игрушечный колодец двора. Смешно. Уже набежали, как на дармовой балаган. "Стервятники… ненавистные сердцу и уму охотники до падали" криво улыбнулась случайному каламбуру. Надо скорей, без лишних драм. Вдох… ШАГ…
Замерла в просчитанной самой природой крайней точке неведомой еще траектории, ощущая вокруг лишь терпкий воздух запоздалого бабьего лета… солнечный луч на щеке…
Хлопок. Рывок. С шумом распахнулись огромные крылья за спиной, подхватывая ее из смертного пике, одаряя надежностью и свободой зыбких стихий, унося ее, беззаботно смеющуюся, легкую, прочь отсюда, подальше от раскрытых в небо ртов, злобных речей, не долетающих до горних просторов… вслед за убегающей линией горизонта…
Жила-была Птичка. Ведь, кажется, именно так начинаются все интересные и поучительные сказки? Да-да, именно так. А сейчас, должно быть, надо объяснить, что это за Птичка такая, что про нее целая сказка? Ну, Птичка как птичка… особенного в ней было не то чтобы очень много. Совсем чуть-чуть. Она не могла жить без Солнца. Ой, скажете вы, эка невидаль! Все мы дети Солнца, и для каждого тяжек пасмурный день. Да-да, конечно. Но все ли мы, отвергая привычное смирение, в хмурый ветреный денёк мчимся на поиски живительных лучей, без жалоб и усталости, сквозь промозглые тучи, тяжко вдыхая царапающий горний воздух? Молчите? Ну и ладно… Вот только странно и страшно – в этом мире слишком много обманных огней, что издали ласково мерцая и суля долгожданное тепло, вблизи превращались вдруг в безжалостную пасть лесного пожара или холодную стеклянную стену, пламенно отразившую последний закатный луч. И страшное понимание приходило слишком поздно, когда ненасытный огонь пожирал нежные перышки, или когда изломанные крылья не могли удержать разбитого вдребезги тельца. Но глупая птица не училась ничему. Возрождаясь, она продолжала искать Солнца… Удивлены? Ах да, я же совсем забыла предупредить вас… У нашей Птички был волшебный дар – целых семь жизней. Самых настоящих, бесценных. Целых семь раз, сгорая в пепел или каменно падая наземь с невообразимых высот, она могла начать жить заново, исправив прошлые ошибки, и больше не тратя не одной из волшебных минут на недосягаемые глупости. Перешагнув через муку смерти, а еще более – через муку возрождения… А возрождаться и правда было чудовищно больно. Ну что там смерть – краткий миг, за которым Ничто – больше ни падения, ни страха, ни сомнений, которое – секунды? год? из которого – мягкой лапкой по затылку и сквознячком по виску "Живи… живи…" А вот потом… раскаленным камнепадом агония свежих смертельных ран. Долго-долго. И после всего этого – была бы умная - не захотела бы больше Солнца – только Жизни. И тихо-тихо, медленно и плавно. И, может быть, вечно. Или, по крайней мере, оооочень долго…
Нет, не так. Не про то. Птичке невдомёк. Один, два, три… и снова глупая Птичка мчится навстречу тому, чего… может и нет вовсе?
Но ничто не длится вечно. И цифра Семь – гораздо меньше, чем кажется поначалу…
А вот и она… Всё?
Тишина безвременья.
"Всё" – промелькнуло яркой тенью под закрытыми веками… безмятежно. Обреченно…
"Нет, милая, твой Путь только начат" – доселе неведомый голос солнечной роскошью летнего дождя обнял, приподнял над изломанным тельцем. "Слышишь?" – едва ощутимый вздох лопнувшей струны, принесенная издалека тень живого тепла, замирающее эхо неровного пульса… Как знакомо… боже, как близко… Она поняла. Ни слова объяснений. И уже там.
"Живи. Живи…" прошептала, едва заметно коснулась чужого, но такого родного затылка, расправляя чьи-то смятые крылья…
Стройная напряженная фигурка, трепетный росчерк китайской тушью на золоте листвы. Нервная рука застыла в напряжении, готовая вскинуться в приветственном жесте… Искусанные губы дрожат в предвкушении улыбки… Усталость звонким ледком на лужах… Конец сентября. Подкрался. Разорвал острыми коготками еще незажившее. Прозрачной щемящей легкостью погладил свежие ранки. Первым заморозком остудил пылающие щеки.
Впереди зима. Маленькая смерть. Проснутся не все, не всем дано преодолеть… Семь шагов до тепла.
Вошла ты,
резкая, как "нате!",
муча перчатки замш,
сказала:
"Знаете -
я выхожу замуж".
- Зачем…я не понимаю… зачем…? Ты не понимаешь… Ты же не любишь его…
- …не надо, не мучай меня… я устала одна. Я умираю. Почему у тебя жена, а я… а мне нельзя? Да ты же изменяешь - ей со мной, мне с ней! А я хочу дом, я хочу семью. Я хочу ужинать, весело болтая, ездить шумной компанией в лес на пикник, ложиться спать в теплую постель и слышать дыхание рядом. Я хочу ЖИТЬ, а не ждать… ждать тебя… Не трогай! Не трогай меня!!! Отпусти… Не смей ко мне прикасаться…
- … успокойся… не кричи… ведь не любишь его. Ведь ты ж его возненавидишь, и ужины эти, и рубашки. И будешь сочинять, что болит голова. Я ж тебя знаю, ты не сможешь так. Ты настоящая. Ты не сможешь врать. Опостылеет, загниет… Это не жизнь…
- Да что ты знаешь про жизнь…? Что ТЫ знаешь о мой жизни? Когда желтые тени фар чертят экран потолка, чужие шаги по лестнице, звонки в чужую дверь. Капает вода на кухне. Бессмысленный телестрёкот за стенкой. Когда невозможно закрыть глаза, потому что приходит твое лицо. Когда стены медленными тисками давят голову, но почему-то никак, никак не сомнутся, не расплющат, а только мучают жалостью сердобольного… Когда всю кровь по капельке за право набрать незнакомый твой домашний номер и сказать "Я скучаю"… Я научилась ненавидеть вечера и выходные, когда одиночество кислотой растворяет легкие, сжигает горло, когда хочется выть и лупить кулаками бетон, а получается только тихо сидеть, сжавшись в тугой дрожащий комок…
…
- Милая моя, хорошая… бедная моя девочка… Я люблю тебя. Больше жизни. Однажды я приду и заберу тебя с собой… Ты мне веришь?
Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен,-
а самое страшное
видели -
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?
- Отпусти… отпусти меня… ты пойми – ТАК – ни жизни, ни смерти…
…
- Иди. Будь счастлива. Если сможешь…
…
- Не хочу… Не могу без тебя… Я люблю тебя, слышишь?
Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце - холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.
Она, укутанная мягкой осенней печалью, чего-то ждет, грея слабым дыханием стылые ладони. Искусанные губы дрожат в предвкушении улыбки… Нервная рука застыла в напряжении, готовая вскинуться в приветственном жесте… А его всё нет… Может просто картинка, силуэт, случайная фигура из голых тоскливых веток… Осенью всё зыбко, неверно… Точку поставит зима…
Да…?
____
Все сюжеты и персонажи вымышлены, совпадения, ейбогу, случайны…
В тексте использованы (кто не в курсе) отрывки из поэмы В. Маяковского "Облако в штанах"
…открывая глаза, она говорила ему "Доброе утро!" и улыбалась через много-много километров… и ловила его улыбку в ответ… ну и что, что он живет в другой, параллельной реальности…
… она умела по первому зову, стирая расстояния, лететь и молча вставать у него за спиной… ну и что, что он боялся звать…
… она умела создавать уют только одним своим присутствием… ну и что, что он не мог сидеть на ее теплой кухне и пить ароматный заваренный ею чай…
… она умела рождать стихи… ну и что, что они рождались не в ее голове и записывались не ее рукой…
… она умела плести сказки… ну и что, что в них сложно было поверить даже ему…
… она умела разговаривать одной только силой мысли… ну и что, что он не всегда ей отвечал…
… она умела исцелять, забирая себе часть его боли… ведь на двоих не так тяжело, правда?... ну и что, что иногда он не доверял ей…
… она умела зажигать бешеное пламя, плавящее души и тела, растворяющее мир вокруг и оставляющее лишь двоих во влажной тайне простыней… ну и что, что оно не загоралось в одиночку…
… она умела ждать… ну и что, что у него миллион причин, чтобы не приходить, а чтобы прийти – лишь одна…
… а еще она верила… ну и что…
А когда кто-то ехидно замечал "Тоже мне, умения…
их никто не видит, кроме одного…
хех…"
Она отвечала "Ну и что?
Для всех других есть телефоны, Интернет,
телевизоры, факсы, микроволновки,
таблетки, книги, религии, врачи,
актеры, писатели, порнофильмы,
шоумены, экстрасенсы,
поезда и самолеты…"
… а для нее - только ОН…
Как-то давно-давно, ранней весной, когда Мышка была совсем маленькой, она увидела высоко в небе Бабочек. Пестро-цветные, легкие и изящные, они казались Мышке, видавшей еще так мало, самыми прекрасными существами, каких только возможно вообразить. Потом она видела их не однажды, но они летали высоко-высоко, почти теряясь в облаках, рисуя сказочные узоры, так высоко, что глаза обессиливали, и только одна Фантазия помогала любоваться ими. И тогда у Мышки появилась Мечта – рассмотреть и приручить дивных малышек. Но где же искать их дом? Где то чудесное место, где они рождаются, откуда прилетают в их всеми забытую глушь? За полем, за лесом – думалось Мышке, - есть полянка, круглая и гладкая как чайное блюдечко у мамы в буфете, а на полянке растут невиданной красоты и яркости цветы, источающие сладкий дурманный аромат, и оттуда, только оттуда взлетают в бездонное небо Бабочки, волшебные, хрупкие Бабочки. Такие недосягаемые.
И она ушла. Она упрямо семенила всё вперед и вперед, туда, где ждала ее чудесная полянка, похожая на чайное блюдечко. Много было разного – и буераки, и обрывистые речки, и злые лисьи норы, но Мечта тихонечко ступала где-то впереди и шепотом звала за собой. Много зверья встречалось дорогой: кто-то хихикал, кто-то качал головой. И никто-никто не хотел знать, откуда берутся эти Бабочки. Лишь однажды Ёжик, с которым довелось укрываться от холодного ливня под листком лопуха, улыбнулся несмело и попросил "Можно мне с тобой?" И они пошли вместе. Искали маленькие тугие зернышки на завтрак и румяные дички на ужин, прятались под игольчатой ежиной шубкой от опасностей, в одной связке переходили бурные ручейки вброд. А полянки всё не было. И за полем, и за лесом. И на том бережку. Иногда Мышку охватывало душное уныние, опускались лапки, и сами собой начинали накрапывать тихие как печальная осенняя морось слезки. Тогда Ёжик закутывал ее в мягкую изнутри свою шубку, согревал вечно озябшие пальчики, кипятил чай и рассказывал свои ежиные истории. Утром Мышка, еще более решительная, чем всегда, прокладывала новый маршрут, и они шли-шли-шли…
Иногда Ёжик пытался ей сказать что-то, но Мышка неизменно отмахивалась, она боялась его слов, и еще быстрее семенила малюсенькими ножками вперед, туда, где ждала ее волшебная полянка… и Бабочки, разноцветные, милые сердцу Бабочки…
Однажды отчаяние стало непосильным для хрупких мышиных плеч. Она остановилась. Она не могла идти дальше. Она поняла, что нет на всем белом свете никакой поляны, а Бабочки… кто знает, может, они ей причудились? Зачем же она шла так долго? "Прости меня, Ёжик, - прошептала она едва слышно и спрятала глаза. – Уходи. Я самая никчемная и беспомощная мышь в этом лесу. Я не смогла найти Бабочек. Я придумала себе самую глупую и смешную Мечту. А на самом деле я никто и ничто, у меня нет Норы, нет Запасов на Зиму, нет выводка мышат. Ничего нет, кроме моей Мечты. А сейчас и ее нет" и она сгорбилась, как старая бабушка-Мышь.
"Подожди, - Серые ёжикины глазки улыбнулись. - Я давно пытался тебе сказать… Не уходи… я не могу без тебя... " Мышкин слабый голосок дрогнул: "… и я без тебя…" И ласковая тишина снова стала одной для двоих… а над их головами, над круглой как блюдечко поляной, бесшумные в вечереющем небе, такие близкие-близкие, кружились радужные Бабочки…
Однажды, где-то и когда-то, родился Мальчик. И в месте с ним, секунда в секунду, родилась его сестра-близняшка Красота. Она появилась, и, вторя первому младенческому крику, провозгласила "Радуйтесь, люди, это родился он, Красивый мальчик". С тех пор Красота всюду следовала за ним. Когда он просто шел в магазин за хлебом, она бежала впереди как глашатай "Смотрите, смотрите все, это идет он, Красивый Мальчик. Только взгляните на его нежное личико, ясные глазки и мягкие волосы! Разве это не чудо?" А он злился, ему казалось, что никто не видит его, а лишь шумную, суетливую, глупую его сестру. И он возненавидел ее, так умиляющую знакомых и незнакомых тетенек, отнимающую предназначенную ему ласку матери, внимание смешливых девчонок из соседнего подъезда, позорящую его перед дворовыми мальчишками.
Решение было твердым: Красоте не место рядом с ним, пусть ступает прочь. Он начал учиться искусству боя – достойному занятию суровых мужчин, и вправду был счастлив, когда впервые сломали нос... Мышцы его обрели мощь и упругость, движения стали легки и точны, кожа белела несчетными рубцами. Он учился философии и скульптуре, долгими вечерами любовно вылепливая и шлифуя летучие образы, смелые идеи. Руки его загрубели и покрылись мозолями, ум заточился гибкой смертоносной катаной, на лоб и уголки глаз упала сеточка морщин. Он закрывал небесные глаза сумеречными стеклами, лицо – густой бородой, сильное тело – мешковатым серым рубищем. И Красота больше не стояла за спиной. Словно ледяной ветерок одиночества погладил затылок, но он был даже рад. Она будто ушла куда-то, стала совсем не слышна, а голос почти забылся… и наконец-то бывший Красивый мальчик вздохнул спокойно… теперь только он, настоящий Он, и никакой глупой Красоты.
Но однажды возникла Она. Робко, словно слепая, протянула теплую ладонь, коснулась щеки, прошептала зачаровано "Боже, какой Ты Красивый…" И рассеялись пыльным облачком хмурые стекла с его глаз, расползлась нитями грубая холстина на его совершенном теле… В ответ ее несмелой улыбке - через Его глаза – ясностью его мыслей, изысканностью его творений, честностью его Пути – ласково улыбалась его единокровная сестра, Красота…
Она течет в томном мареве задумчивой ночи. Вся сложенная из плавных линий и сладких изгибов. Длинные стройные ноги ступают мягко и неслышно по сумеречной тропе. В каждом тягучем движении – недосказанность, тайная мучительная страсть. Упругие мышцы под медовой велюровой кожей. Осколки луны в огромных зеленых глазах. Лунные блики ложатся, замирая, на совершенное тело, теплую плоть, извечную загадку. Но под лепестками век мудрый цепкий взгляд. Не обмануть причудливой рябью влажных теней. Ищущая всегда находит. Вот оно. Глупый Мышь, отбившийся от своей суетливой бестолковой семьи в столь поздний час, не подходящий для беззаботных прогулок. Гордый своей храбростью, чрезвычайно важный своей независимостью и значимостью. "Добро пожаловать в Мой лес, зверушка". – ласково шепчет она на ухо самой себе. "Нескучного вам вечера, одинокий герой" – улыбается она ему. Выверенная небрежность жестов. Пухлые наивные губы умело ласкают длинный изящный мундштук. Бархатные неспешные фразы затекают раскаленным горьким шоколадом, ослепляя, оглушая, отнимая рассудок. Он не понимает еще, что увяз, смертельно, безысходно, лишь жадно хватает всё, милостиво протянутое ею. Закипающая кровь несет ядовитое зелье вглубь, к маленькому глупому мышиному сердцу. Она не торопится, ей некуда спешить, жертва пьяна последним счастьем этого мира. Не убежит, сколько не гони…
"Слабые здесь не живут, крошка, – нежно шепчет на ухо самой себе, и бритвенные лезвия совершенных когтей льдятся лунным светом. – слабые здесь умирают, одинокий герой…"
Крылатой пехоте, все тем, кто не вернулся домой, посвящается…
Неподвижный раскаленный воздух прилипает к влажному грязному телу, мешает идти, раздирает усталые легкие. Каменистая тропинка, едва заметная, больно ударяет в ступни, тело отзывается дьявольской усталостью натруженных мышц, резью ссадин и ушибов. Пыльный изодранный камуфляж, пыль во рту, пыль в воспаленных глазах. Хочется их закрыть, упасть, лежать, уснуть, прекратить эту изматывающую нереальную дорогу. Нельзя. Вокруг сколько глаз хватает – горы… ненавистные горы. Кажущееся бесконечным, из ниоткуда в никуда, ущелье, внизу – звонкий ручей, укрытый мирной прохладной зеленью. Впереди (где? сколько еще идти?) – свои, позади – стая, взявшая кровавый след. Сытая, спокойная, сильная стая.
А мы… нас только семеро… семеро живых из всего взвода. Лёха тащит на себе сильно контуженого, уже не приходящего в сознание Макса. Тащит остервенело, тупо, ему сейчас всё равно, жив тот, или нет. Все равно не бросит своего закадычного, с яслей еще, дружка, в этих сучьих горах… только вместе домой… или обоим сдохнуть. Крот, Пашка Кротов, с простреленным туго затянутым бедром еле ковыляет, тяжело опираясь на раненого в руку Саныча. Тот играет желваками и шипит сквозь зубы – два АКМа и вещмешок при каждом шаге хлопают его по плечу. Я таким же макаром веду Хому, Вадика Хомлянского, стараюсь не смотреть туда, откуда из-под бурых лохмотьев явственно тянет гнилым мясом. Стараюсь вообще не думать об этом. Это потом… а сейчас вперед, сколько хватит сил, вот только время… время против нас. Догоняют. Зловеще шевелится за спиной обманчивая тишина душного летнего полдня, крадущийся шорох ветра холодком по спине, беззаботные цикады где-то внизу… всё может взорваться в следующий миг. Серый, замыкающий строй, будто читает мои мысли. "Слышь, - догоняя, шепчет он. – я остаюсь. Буду прикрывать" Я не возражаю. Может, потому, что безумно устал, может, потому, что это должен был сказать я. Может, потому, что кому-то надо это сделать… иначе все тут ляжем. Серый улыбается, машет рукой "Не боИсь, старик. До встречи" Он почти сам себе верит. Скрывается за поворотом.
Мы идем… или скорее, ползем. Тишина сзади загустевает, дрожит в предчувствии, звенит напряженно. Сколько прошло? Час, два, три? Ползем. И вот оно – ожидаемое и тоскливо внезапное далекое горное эхо. Граната. Началось. Бьют в затылок отзвуки коротких автоматных очередей, такие же – в ответ. Уже не понять, где своя, где чужие, но пока строчат – значит, жив. Жив. Тягучее время, отмеряемое тяжелыми шагами… десять… двадцать… пятьдесят… жив… может, выберется и догонит? … сто… сто двадцать… тьфу, сбился, ну да шут с ним… главное, жив… Черт! Граната… вторая. Их оставалось две. Последняя. И ледяная, мурашками по коже тишина…
… последнюю – себе… Я помню, ты боялся плена. С тех пор, как нашли того парнишку. Мы делали вид, что не заметили, как ты, уже привыкший, казалось, ко всему, тяжело и мучительно блевал утренней тушенкой за валунами… "Нет, - уже потом, улыбаясь одними губами, шутил ты, - нет, уж лучше последнюю – себе". Да, Серый… последнюю – себе…
На мгновение привиделось его лицо, простое, ничем не примечательное, нос картошкой, сгоревший на тутошнем солнцепеке, серые с крапинками улыбчивые глаза, родинка на щеке, смешная, бабская, похожа на яблочную дольку… Эх, Серый. Но это потом, а сейчас дальше. Теперь нельзя не дойти…
* * *
Знойный день середины лета уже уходил в неспешные сумерки, когда Великие барабаны Танаи-Лу возвестили народу радостную весть. Горожане пели заздравные песни, плясали развеселые танцы на всех улицах и площадях, запускали фейерверки, пили дармовое пиво и восхваляли Вождя. В замке царило радостное оживление, с шутками, перемежавшимися взрывами беззаботного хохота, дворня готовились подавать праздничный ужин. Но в парадной зале, убранной золотом и пурпуром, не было места праздной суете. В благоговейном молчании нескольких десятков самых родовитых и достойных мужей вершилось древнее таинство Прихода в мир. Тихо потрескивали сальные свечи, отбрасывая неверные тени на бледное изможденное лицо Жреца Всезащитницы, которое, казалось, текло и менялось рябью подземного бездонного озера. Подле его ног нездешним голубоватым светом мерцали раосские руны. Старик, неподвижностью своей более напоминавший высохшее дерево, чем живую плоть, напряженно прислушивался к чему-то неимоверно дальнему, неуловимому ничьими боле ушами. И вдруг резко вскинул руки и начал Пророчество "Внимайте древнему Слову, Жизни прошлой и будущей… Истинно говорю вам, он был великим воином. Он взлетал на огромных серебряных крыльях под облака, а потом стремглав кидался с небес на врага, и не было его сильнее ни в горах, ни в степи, ни в лесах, ни в воздухе. В руках его вижу гром, за спиной его вижу молнию, на плечах – синь небесную. Он достойно жил и погиб, спасая жизни своих друзей и свою честь… Он будет великим воином и мудрым правителем, истинно вам говорю… "
Великий Вождь народа Слушающего Ветер держал на руках новорожденного сына, крепкого, черноволосого, с серыми в крапинку ясными глазками и приметной родинкой на щечке, похожей на яблочную дольку…
Да что ж вы всё, как сговорились… проза жизни… Да, вполне может быть. Даже наверняка. Но все сказки на этой планете - лишь отражение жизни. Проза, да. Среди женщин мало хороших поэтов (с) Только в одном ошиблись. Не болело, не мое. Просто образ пришел утром - жук на цветке, а потом в полчаса родилась эта сказка. Такая, какая есть… Просто настроение, просто образ, просто немного грустно… но могут быть и другие сюжеты, сотни сюжетов… жук на цветке.
Вы всё же хотите сказки? Вот вам и сказка, ловите…
Однажды тихим июньским деньком господин Жук заприметил среди простых лесных трав прекрасный Цветочек. Она (а то, что это была именно дама, не вызывает ни малейшего сомнения) улыбалась Солнышку своей золотой сердцевинкой, играла белоснежными ласковыми лепестками с хулиганом-Ветром, и каждая, даже самая малюсенькая, букашка могла надеяться на ее доброе слово, капельку заботы и тепла. И ей было хорошо, легко и безоблачно жить на этой милой лесной полянке. Долго стоял Жук поодаль, любуясь и замирая от нежности, и понимая, что его крошечное сердечко неюного уже жука навсегда потеряно в шелке свежих лепестков волшебного создания. Набрав в грудь побольше воздуха, он подошел поближе "Добрый день. Позвольте представиться. Жук" "Да-да, очень приятно, - вежливо ответила она. – А я – Цветочек. Приятно было познакомиться". И отвернулась. Ведь вокруг нее было полным-полно и других достойных насекомых, а Жук… ну что Жук? Ничего особенного.
Но Жук был очень мудрым жуком и умел ждать. Или не умел… но у него уже не было выбора.
Как-то раз под вечер небо нахмурилось, горестно вздохнуло и готово было уже расплакаться проливным дождем. Все благоразумные букашки-таракашки поспешили укрыться от непогоды в своих уютных маленьких норках и щелках. Только Цветочку некуда было прятаться. Только и оставалось бедняжке, что испуганно кланяться каждому яростному порыву и замирать от каждого далекого громового рычания.
Жук подошел тихонько, сел у ее длинной стройной ножки и заговорил тихо-тихо. Он рассказывал ей о дальних лесах, убегающих верхушками пальм к безоблачным синим небесам, о радужно-ярких волшебных птицах, рождающих удивительной красоты серебряные мелодии, об изысканных длинношеих животных, грациозно гуляющих по берегам южного озера, о выцветших рыжих саваннах без конца и края, о неверных огненных картинах, парящих над вечными льдами самого крайнего севера… Чтобы слышать его, Цветочку пришлось наклониться низко-низко, так низко, что ей впервые довелось заглянуть в эти умные и неимоверно грустные глаза. А Жук ловил на своем лице едва слышное медовое дыханье, и всё в нем замирало так сладко, и отнимались лапки, и кружило голову от полуденно-жаркого аромата. Ей было совсем-совсем не грустно, и уже почти ничуть не страшно. Ведь когда не одна, не так страшно, правда?
Так и повелось с тех пор. Он приходил под вечер, прогоняя утомительную суету дня, не спеша располагался рядом и начинал свой рассказ. Она смотрела в его глаза, а мимо них легким дуновением пролетали нездешние моря, горы и равнины, танцевали невероятные звери, вились огромные, в полнеба, тропические бабочки, и нежно пели на перекатах алмазными искрами веселые реки.
Но однажды Жук не пришел. Не пришел и назавтра. И потом. И еще много вечеров после. Она … она ждала. В предзакатном шепоте лесных трав слышались ей робкие и самые нужные на свете шаги. Ей казалось – вот она обернется, а он подле, и взгляд такой ласковый. И потом, когда становилось совсем невозможно дышать, сама себе рассказывала общие сказки, которых было слишком много для нее одной. А ночью к ней приходили элегантные, в пятнах облаков, жирафы, и стайки пестрых рыбок вились над ее головкой. А утром она снова и снова ждала чуда…
И оно свершилось! Незаметно, тихо-тихо. Он пришел. Сел, вытянув усталые запыленные лапки, счастливо вздохнул и произнес "Я скучал. Очень. Как ты здесь без меня?" Она улыбнулась в ответ "Забирайся поближе. Ты ведь принес мне новые сказки?" Он расположился в самой сердцевинке, зарылся лицом в медово-пушистое, зажмурился, задохнулся нежностью. Вот она, цена долгих ночей без нее. Он пришел домой.
… И они молчали долго-долго… "Ведь ты больше не уйдешь от меня никогда?" "Нет, что ты… теперь и дальние страны, и мой дом – это ты. Только ты" А высоко над лесом, над поляной и спящими влажными травами бесшумно плыли радужно-яркие волшебные птицы и текла серебряная, едва слышная мелодия…
Однажды тихим июньским деньком господин Жук заприметил среди простых лесных трав прекрасный Цветочек. Она (а то, что это была именно дама, не вызывает ни малейшего сомнения) улыбалась Солнышку своей золотой сердцевинкой, играла белоснежными ласковыми лепестками с хулиганом-Ветром, и каждая, даже самая малюсенькая, букашка могла надеяться на ее доброе слово, капельку заботы и тепла. И ей было хорошо, легко и безоблачно жить на этой милой лесной полянке. "Ого, - сказал Жук сам себе. - Какая же красавица. Только она одна меня достойна". Жук был очень серьезный и положительный жук, поэтому и решения он принимал взвешенные и правильные. А уж если принимал, то приступал к их выполнению незамедлительно. Поэтому Жук, нимало не смущаясь и не сомневаясь в своем выборе, взгромоздился на Цветочек, устроился в самой ее сердцевинке и начал командовать.
"Зачем ты беспрестанно улыбаешься этому заносчивому Солнцу? Оно всё равно тебя не увидит и никогда в ответ не пришлет чуть больше света, чем всем остальным. Так какой же тогда смысл так скалиться всё время? Лучше принеси-ка мне еще полпорции пыльцы. Что-то я сегодня проголодался"
"Ну чего, скажи мне, чего, ты поддаешься каждому дуновению Ветра? Зачем тебе это? Ты ведь всё равно не сможешь улететь за ним. Ты ведь простой цветок, а цветы не летают. Запомни, и выбрось эту блажь из своей прекрасной глупой головки"
"Зачем тебе все эти дурацкие пчелы совершенно плебейского вида? Вечно озабочены всякой ерундой, ни манер, ни такта, ни воспитания, ни умной беседы поддержать. А эти дуры легкомысленные… как их? … а, бабочки. Кроме пестрых одежек за душой ничего. Баловство одно. Они не заслуживают твоей дружбы. И я не желаю их здесь видеть"
А что Цветочек? Она была очень добрым и воспитанным цветочком, и не умела ни спорить, ни игнорировать нравоучения. Только вздыхала украдкой, да день ото дня клонилась все ниже к земле. Жухли и облетали нежные лепестки, один за другим, тихо и незаметно. А Жук злился "Ну и распустеха же ты! Неужели нельзя следить за собой? Я тебя не такую полюбил, так что будь добра соответствовать…" И однажды, пасмурным летним утром Цветочка не стало. После нее не осталось даже ягодки, полной тугих веселых зернышек (ведь нудный Жук отвадил всех пчел, бабочек и даже мух). Жук был в ярости "Как она посмела, - кричал он на всю поляну. – Я доверял ей, а она… предательница, гнусная, подлая предательница…" Правда, недолго он возмущался, пришел и его черед. После него не осталось на поляне ни одного, даже самого захудалого, жучонка (ведь, правильный Жук был верен своей утонченной супруге). Не было жучат и у Жучихи, до которой господин Жук так и не дошел в тот злополучный день, а другие жуки были ей не нужны. В общем, не осталось на поляне жуков. Совсем. И все птицы умерли с голоду, и под сенью деревьев сразу стало тихо и уныло. И от тоски умерли все звери. А рыбы умерли просто так, за компанию.
